На мгновение я застываю на месте от шока.
Девочка.
Здесь, внизу, вместе с нами находится маленький ребенок.
Может, это… дочь Оранжевой? Да нет, быть такого не может… верно?
Но как она оказалась в вентиляции? Сумела как-то сбежать из своих собственных игр?
В голове рождается жуткая картина.
Параллельная версия тех игр, в которые играем мы. Версия, полностью состоящая из детей.
Интересно, какого цвета была бы эта девочка? Тоже оранжевого?
Вращающаяся платформа уносит меня дальше по плавной дуге, и я силой заставляю себя очнуться. Поднимаю глаза и замечаю на дальнем конце Синюю. Опершись рукой о стену, она, судя по всему, вернулась проверить, как я тут.
Несмотря на дождь из белых стеклянных сфер вокруг, все ее внимание приковано исключительно ко мне. Мы секунду молча смотрим друг на друга.
– Ты как, в норме? – спрашивает она наконец, повышая голос, чтобы перекричать хрустальный ливень.
– Да, – отвечаю я, пожалуй, слишком быстро.
– Ты возвращался? – звучит вопрос.
– Да, – снова говорю я, приподнимая последнюю карту. – Возвращался вот за этим. Это для Желтой.
Синяя ничего не отвечает, и я направляюсь к ней, обходя платформу по краю, чтобы увернуться от бьющихся шаров.
Перепрыгиваю обратно через ров.
– Ты видел что-то еще, – произносит Синяя. На сей раз это не вопрос.
– Нет, – отрезаю я. – Показалось, что что-то мелькнуло, но нет, показалось.
«Ты врешь, – шепчет внутренний голос. – Почему ты не говоришь ей, что видел?»
«Потому что, – отвечаю я сам себе, – потому что мне нужно время, чтобы это переварить. Это меняет дело. Если это ДОЧЬ Оранжевой, то новость об обернется для нее полной катастрофой, она просто сойдет с ума. А если и нет… Что ж, у нас больше нет гарантий, что ее дочь в безопасности».
Синяя мне не верит. Это отчетливо написано на ее лице, но она лишь кивает и бросает последний взгляд назад, в зеленую комнату, после чего идет дальше по коридору, к следующему компьютерному залу.
Я и сам оглядываюсь, щурюсь в сторону отдушины… Но там теперь лишь тени.
…Пустота.
Это критически важная информация. Нужно быть очень осторожным с тем, как ей распорядиться.
Но ЗАЧЕМ. ЗАЧЕМ дочери Оранжевой тоже быть здесь, внизу?
Разум снова возвращается к теории «наказания». К тому, что мы все отбываем епитимью за свои грехи и проступки. Пока я шагаю между этими темными, угрюмыми стенами, в голове крутится мысль: что такого могла совершить Оранжевая, чтобы обречь на заточение и себя, и своего ребенка? Что мог совершить я сам? И вновь ничего не приходит на ум. Все ошибки моей жизни парадом проходят перед глазами, пока я марширую по коридору. Я заново переоцениваю каждое принятое решение. Смещаю свой моральный компас и перестраиваю внутренние стандарты того, что считать «правильным» и «неправильным»…
Но даже так. Даже после всего этого я не могу взять в толк, почему выбрали именно меня. Мне кажется, я жил достойной жизнью.
…Но живешь ли ты ей СЕЙЧАС..?
Я тревожно сглатываю, когда мы пересекаем дверной проем. На таймере остается пара минут до того, как игра официально «завершится» и дверь за нашими спинами наглухо запечатается.
– С ошейником Желтой что-нибудь происходило? – спрашиваю я у комнаты. Остальные уже здесь. Кто-то вовсю стучит по клавиатуре, кто-то сидит на полу, прислонившись спиной к стене.
Желтая застыла именно в этой позе. Обмякшая. Голова завалилась набок, с лица начисто сошли все краски, отчего полосы желтой краски кажутся еще ярче.
– Нет, – отзывается Зеленый. Его голос звучит спокойно и собранно, но руки крупно дрожат. Сидя за столом, он тупо гипнотизирует свои ладони. Пытается стереть кровь и не может. Он прижимает ладони к сырому участку стены, где с потолка сочится влага, и яростно трет их друг о друга, но даже это не спасает. Кожа намертво окрасилась в багровый. – С ее ошейником пока ничего не случилось. Впрочем, в прошлый раз чертовщина началась только тогда, когда таймер дополз до нуля.
– М-хм, – роняю я, опускаясь на корточки возле тела Желтой. Загоняю добытую карту в ее ошейник.
…Пластик уходит до самого упора, но ни писка, ни перезвона не следует.
– Хм, – выдыхаю я, поднимаясь на ноги. – Похоже, как только прибор выполняет свою функцию, он просто отрубается.
– Логично, блин, – бурчит Фиолетовая.
Я вздыхаю.
– Желтая, – едва слышно шепчу я. – Мне жаль.
Я направляюсь к своей парте, сажусь за компьютер и начинаю писать.
***
Я заканчиваю писать, когда на счетчике остается еще чуть больше двадцати пяти минут. Руки, похоже, уже привыкают к этой беспощадной долбежке по клавишам: в этот раз даже нет нужды подолгу разминать суставы.
Образ девчушки из вентиляции снова штурмует память. Перед глазами так и стоит этот затравленный, полный ужаса взгляд. Сердце кровью обливается, но я просто… просто не знаю, что делать. Стоило ли вернуться? Надо ли было все выложить Синей и попросить помочь расшатать эти ржавые прутья еще раз? Может, следовало ее окликнуть? Черт его знает. А вдруг еще не поздно? Она ведь как-то нашла способ сбежать – вдруг она сможет помочь и нам? …Но тогда какого хрена она знаками приказывала мне молчать?
…Вопросы, сплошные вопросы…
– Я знаю, что ты что-то видел, – шепчет Синяя над самым моим ухом. Я аж вздрагиваю от неожиданности.
– Можешь не рассказывать, – продолжает она, – но ты сам говорил: нам пойдет на пользу, если мы будем честны друг с другом. Может, я смогу помочь.
…Может, и сможет.
Она проходит мимо меня и присоединяется к остальным, уже сдвинувшим стулья в неровный круг в углу зала. Я плетусь следом.
– Синяя, Серый. Отлично, – бросает Красный, настороженно оглядывая нас обоих. – Мы тут толковали. Вы, небось, слышали. Но так дальше продолжаться не может. Мы все балансируем на гребаном лезвии ножа, и постоянная грызня нам ни хрена не поможет. Если мы хотим пройти эту игру, – он резко поворачивается к Фиолетовой, которая что-то злобно бурчит под нос, – а это ИМЕННО игра, в которую мы ВСЕ играем, нравится нам это или нет… Тогда придется стать честнее. Новость о том, что Желтая знала Фиолетовую, а Фиолетовая знает Оранжевую, – он кивает на женщину, – наводит на мысль, что здесь наверняка полно таких односторонних связей. И по ходу, самое время их вывести на свет.
Он тяжело вздыхает. Голос звучит глухо и измотанно:
– На кону наши жизни, народ. Включайте уже мозги.
Какое-то время мы сидим в тяжелом молчании.
Следующей подает голос Оранжевая. К ней реально вернулась уверенность. От того ревущего сгустка паники, каким она была в самом начале, не осталось и следа – сейчас она собрана и рассудительна.
– Нам дали немного времени подумать. У кого-нибудь есть теории, почему мы оказались именно здесь? Какова цель этих игр?
Подключается Зеленый:
– Синяя, ты ведь шаришь в теме этих Асуров, да? В чем прикол? Древние духи… не обязательно демоны, но… потусторонние сущности… способные качнуться в любую сторону. То ли вмешиваются в дела смертных, то ли просто наблюдают из теней. Сила милосердия или сила жестокости, ты ведь так говорила. И вот перед нами наш. «Наш» Асура. Каменный мужик. Чего он ХОЧЕТ?
– Я все еще думаю, что это кто-то из нашей группы, – заявляет Фиолетовая, скрестив руки на груди. – Ему совершенно необязательно сидеть в какой-то тайной комнате, прячась за занавеской. Он может находиться рядом с нами прямо в эту секунду. Может, его ошейник – бутафория. Очевидный кандидат – Красный, хотя от Индиго меня, если честно, вообще бросает в дрожь. Серый, это можешь быть и ты. Единственный среди нас, у кого цвет не из радуги.
Индиго сидит тише воды, а мы с Красным одновременно взрываемся протестом. Его ор быстро набирает громкость, пока Синей не приходится силой усаживать его обратно на стул. Я же просто умолкаю, обреченно качая головой.
– Должна быть четкая причина, почему именно Я оказался здесь, – обращаюсь я к комнате. – Серый ключ… Или белый ключ. У него точно есть назначение, и, думаю, мы все начинаем это понимать. Наивно считать иначе. – Мои слова бьются о сырые черные стены, утопая под мерным жужжанием таймера. Проклятое красное свечение безжалостно режет минуты. Счетчик ползет к нулю.
Тик, тик, тик.
Капли воды мерно падают в лужу в углу зала.
Зеленый чешет челюсть. Фиолетовая закидывает ногу на ногу.
Я продолжаю:
– Ну правда, зачем было тащить в эти игры восьмого человека? Здесь же четко прослеживается тема радуги. Зачем вообще добавлять восьмой цвет?
Зеленый перебивает:
– И почему именно радуга? Это какой-то извращенный сарказм? Вообще-то, это «обещание Бога человечеству», клятва никогда больше не обрушивать на землю такое опустошение, как Великий потоп.
– Великий потоп, – едва слышно бормочет Индиго, убирая челку от глаз. – В котором весь мир утонул.
– Может, это как-то связано с чакрами? – предполагает Оранжевая.
Мы все поворачиваемся к ней. Она кашляет, прочищая горло, и продолжает:
– Семь чакр. Раскрытие разума и души. По одной на каждый из семи цветов. Красный – это первая, Корневая чакра. Затем Оранжевая – Сакральная. За ними идут чакра Солнечного сплетения, Сердечная, Горловая, Третий глаз и, наконец, Сахасрара, Коронная чакра – для Фиолетовой.
Мы перевариваем информацию.
Красный трет подбородок:
– Как-то чересчур эзотерично, пожалуй. Про чакры я слышал, но ни хрена в них не смыслю. – Он указывает рукой на Желтую. – А за что отвечала желтая чакра?
Мне кажется довольно примечательным, что он не спросил про свою собственную. Про «Красную» чакру и ее значение.
Оранжевая на секунду заминается. Бросает быстрый взгляд на труп Желтой:
– Ну… желтая чакра – это Манипура. Солнечное сплетение. Насколько я помню, она отвечает за самооценку, силу воли и… и личную ответственность.
Красный кривится как от зубной боли, а Фиолетовая заходится жестоким, презрительным смешком.
– Ну и стерва же ты, – цедит сквозь зубы Зеленый.
Фиолетовая не удостаивает его ответом.
– Связаны ли чакры с комнатами, Оранжевая? – тихо спрашивает Индиго. Редкий от него вопрос. Мы все поворачиваемся к нему.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, только что в Зеленой комнате. Мы оказались заперты внутри гигантской игры канча. Огромные хрустальные шары сыпались с потолка. В Красной комнате двоим из нас пришлось нырять на дно темного бассейна. Выковыривать карты не то из манекенов, не то из трупов. В Желтой комнате мы были вынуждены протискиваться в темные жерла труб. Эти задания и испытания – они хоть как-то перекликаются с чакрами?
Непривычно слышать от Индиго столько слов за раз. Похоже, эта тирада его знатно измотала.
– Ну… вообще-то нет, – качает головой Оранжевая. – Не могу сказать, что связь есть. Но, возможно, я просто чего-то не замечаю.
– И еще, – произносит Индиго, проводя языком по зубам. – Я не собирался ничего говорить, но, думаю, Красный в чем-то прав. Нам стоит делиться информацией по максимуму. Надо было сделать это еще в самом начале, но лучше поздно, чем никогда. Так что, пожалуй, вам всем пора узнать… я… я знаю Синюю.
Повисает ошеломленная пауза.
Синяя даже заикается от неожиданности. На ее лице проступает искреннее изумление:
– Ты меня знаешь? Откуда?
– Я видел тебя всего один раз, – отвечает он. – Твоего имени я не знаю, но знаю фамилию. Я… – он задумывается, подбирая формулировку. – …Я дружил с твоим братом.
Глаза Синей округляются. Губы кривятся, обнажая зубы – на лице проступает сначала дикий ужас, а затем глубокое отвращение.
– Вот как? – цедит она сквозь зубы. – Надо же. «Дружил» он с моим братом.
Напряжение взлетает до предела, пока мы все настороженно переводим взгляды с одного на другого.
– …Я больше с ним не вожусь, Синяя, – быстро и тихо добавляет он, в его голосе сквозит отчаянная настойчивость. – Ни с ним, ни со всей их бандой. Уже очень давно. Я туда никогда не вернусь.
Губы Синей сжимаются в тонкую, яростную линию. Она делает медленный вдох.
– Я не желаю больше слышать ни единого слова об этом, – отрезает она наконец, резко отводя глаза. Я никогда не слышал у нее такого тона. – Ты знал моего брата. Прекрасно.
– Что за… Что это сейчас за хрень вообще была? – выплевывает наконец Красный. Без лишнего изящества озвучивает то, о чем думает каждый в этой комнате.
– Не забивай себе голову, – отрывисто бросает Синяя. – Ты хотел информацию – ты ее получил. Еще одна ниточка внутри группы. – Она прижимает ладонь к голове и утыкается взглядом в пол.
– Так, Синяя, – не унимается Красный. – Индиго, а ну посмотрите на меня и послушайте оба…
– КРАСНЫЙ! – внезапно рявкает Синяя с такой силой, что тот замолкает на полуслове. – У группы обнаружилась еще одна связь, – повторяет она, с видимым усилием возвращая голосу прежнее хладнокровие. – Это единственное, что имеет значение.
– Индиго, – осторожно подает голос Зеленый. – Почему ты молчал об этом до сих пор?
Индиго не отвечает. Он просто сидит, уронив руки на колени и переплетя пальцы. И тупо смотрит на Зеленого своими темными, обведенными тяжелыми синяками глазами.
Фиолетовая стучит костяшками пальцев по подлокотнику стула:
– Знаешь что, Синяя? Ты ведь тоже что-то скрываешь. И по ходу, до хрена всего. Ты тут строила из себя Мисс Невозмутимость с самой первой секунды и до этого момента. Держала лицо, когда на кону стояла жизнь, когда тебе приходилось лезть в эту гребаную мокрую трубу… а теперь тебя начинает нехило так штормить? – Она качает головой. – Ты сейчас удивилась. Искренне удивилась. А именно так люди и реагируют, когда ловят шок. По-моему, за все время этих игр ты вообще ни разу не испытала эффекта неожиданности. И сдается мне, ты знаешь куда больше, чем пытаешься показать.
– Я просто умею держать себя в руках, – бурчит в ответ Синяя. – В этом нет ничего криминального.
К своему собственному неудовольствию, я ловлю себя на мысли, что мое доверие к Синей начинает таять. Фиолетовая попала в точку.
– Мы ведь толком ничего о тебе не знаем, Синяя, – замечает Зеленый. – Да и вообще ни о ком из нас.
– Мы бы доверяли друг другу гораздо больше, если бы просто знали, кто мы такие, – соглашается Красный. – Серый об этом уже говорил раньше. Или намекал. Доверие сплачивает команду. – Он делает глубокий вдох и поднимается со своего стула.
– Вы знаете меня как Красного, – начинает он. Затем называет район, где живет. Свой возраст. Рассказывает историю своей семьи. Про свой несчастливый договорной брак, в котором никогда не было любви. – Поначалу все было терпимо, – хмыкает он. – Я искренне думал, что смогу с этим справиться, склеить как-то. Но увы. Может, если выберусь отсюда, попробую еще раз. Большинство проблем… ну… они… во мне. – На этом последнем слове его лицо слегка дергается. Возможно, его прямо сейчас накрыло тяжелым осознанием. Он рассказывает про своего племянника. Маленький пацан, которому жутко не повезло с родителями – «моя никчемная сестрица» и «отец-лодырь», как выразился сам Красный. И сам Красный, будучи чертовски занятым человеком, изо всех сил старается быть для пацана нормальным примером в жизни. Говорит, что по нему скучает сильнее всего на свете, после чего молча садится на место.
…Никто не принимал никаких решений, не было ни голосований, ни обсуждений, но я отчетливо вижу ценность того, что делает Красный. Возможно, начни мы этот разговор в самом первом зале, мы бы нашли способ помочь Желтой или хотя бы подтолкнули ее помочь самой себе.
– Оранжевая, – произношу я в наступившей тишине. – Может, вы будете следующей?
И все запускается само собой. Вспыхивает тихая цепная реакция: один за другим мы поднимаемся с мест и вываливаем подноготную своей жизни.
Оранжевая рассказывает про мужа и детей. Сквозь тихие слезы она признается, что годами уводила часть приютских денег на обустройство собственного особняка. Новость шокирует, но лично я уже, кажется, перерос ту черту, за которой судят людей за их грехи. Какой в этом толк здесь, на дне? Фиолетовая, очевидно, со мной не согласна: она принимается истошно орать Оранжевой прямо в лицо, пока остальная группа коллективным криком не усаживает ее обратно на стул. Оранжевая говорит, что именно в этом воровстве видит причину своего заточения. Она приносит Фиолетовой глубочайшие извинения, но та их не принимает.
Зеленый рассказывает, что путешествие по Индии было их общей мечтой с соседом по комнате. Они планировали вместе исходить эту огромную страну вдоль и поперек. Мечта разбилась вдребезги, когда Зеленый нашел тело друга после самоубийства. Тогда он решил во что бы то ни стало исполнить этот план в одиночку – в память о нем. Парень винит себя в смерти приятеля: он не разглядел тревожные маркеры, а в последние недели сознательно игнорировал и даже высмеивал его, потому что тот, по словам Зеленого, «чего-то приуныл». На этой последней фразе Зеленый давится всхлипом и садится, закрыв глаза ладонью.
Синяя поднимается и рассказывает про работу в институте. Про студенток, которых курирует; про личный интерес к эзотерике и мифологии, который странным образом уживается в ней с прагматичным техническим умом. Еще она упоминает о недавней гибели двух главных мужчин в ее жизни. Муж разбился в автокатастрофе, а брат… На разговоре о погибшем супруге ее голос дает трещину, и ей требуется минута, чтобы взять себя в руки. Распространяться о брате Синяя категорически отказывается, бросая лишь, что он был «тяжело больным человеком». За все время своей речи она ни разу не косится в сторону Индиго. Она признается, что ее всегда учили в первую очередь беречь себя: фокус всегда на индивиде, и пока твои личные потребности не защищены, ты не имеешь права отвлекаться на других.
Индиго встает, и первое, что вылетает из его рта – признание в «чудовищных грехах». От этих слов по группе проносится волна липкого дискомфорта и страха. Он заявляет, что абсолютно уверен: нас здесь казнят, но искренне не понимает, за что убили Желтую, ведь ее проступки точно не могли быть тяжелее его собственных. Парень резюмирует, что эти игры завязаны исключительно на силе воли, ни на чем более, и любой, у кого этой воли хватит, дойдет до финала. После паузы он добавляет, что любит рисовать. И что у него была младшая сестренка, которую он безумно любил, но девочка трагически умерла от болезни в возрасте одиннадцати лет. Пробормотав еще что-то невнятное, он садится.
Фиолетовая наотрез отказывается вставать, но все же заговаривает. Она признается, что в приюте была безжалостной, законченной тварью, прямо используя слово «булли». Однако причину этого поведения она со злостью перекладывает на плечи Оранжевой: мол, бардак в руководстве приюта породил закон джунглей, атмосферу беззакония и жестокости. Среду, где сила была единственным божеством, а проявление доброты приравнивалось к слабости. Она совершенно хладнокровно, без тени раскаяния перечисляет жуткие вещи, которые творила с другими детьми. Говорит, что этот шлейф потянулся за ней и в школу, поскольку туда перевелась часть детдомовских. И напоследок добавляет, что цель всей ее жизни – разыскать настоящих родителей и, цитирую, «заставить их познать чистую боль». Детализировать это обещание она не стала.
Наконец очередь доходит до меня. Я прочищаю горло и раскрываю ладони перед группой:
– Вы знаете меня как Серого. И если честно, это слово идеально описывает всю мою жизнь. Я не переживал великих трагедий и не видел грандиозных чудес. У меня двое племянников, но своими детьми я так и не обзавелся. Родители без конца пытаются сосватать меня со знакомой семьи, а я раз за разом отказываюсь, потому что люблю другую женщину. Если когда-нибудь выберусь отсюда и увижу ее снова – скажу ей все прямо в лицо, и будь что будет.
Я делаю вдох. И сознательно умалчиваю о том, как сильно Синяя напоминает мне ее.
– Я работаю на радиостанции. Люблю музыку Bombay Vikings. Кручу их в эфире, пожалуй, чуть чаще, чем следовало бы.
Красный коротко хмыкает. Синяя качает головой с едва заметным намеком на улыбку.
– …И я по-прежнему убежден, что все мы связаны нитью, которую в упор отказываемся замечать. Понимание этой связи – наш единственный ключ к коллективной победе в этих играх. Наш выход. Без этого знания мы просто вслепую плетемся из комнаты в комнату. – Я обвожу взглядом их лица. – У этих игр есть четкий мотив. Мотив, который глубже, чем просто тема воды. Но я пока не могу его нащупать. Как я уже говорил, нам не хватает общей картины.
Таймер дорезает последние секунды. Еще мгновение, и Синяя дверь откроется перед нами.
Я вздыхаю. На секунду внутри вспыхивает желание рассказать им про девчушку в вентиляции. Серьезно, я едва не открываю рот. Но в последний момент сдерживаюсь. Какая-то неведомая сила заставляет меня оставить это при себе. Мысленно задаюсь вопросом: не делает ли это меня конченым лицемером после всех моих высокопарных речей о честности?
…Скорее всего, делает.
Секундомер мигает нулями.
Мониторы компьютеров синхронно гаснут, и со скрежетом и жужжанием дверь уползает внутрь стены, открывая вид на темный зал, залитый водянистым, бледно-синим светом.
Мы всматриваемся в этот полумрак.
– В этот раз я понесу Желтую, Зеленый, – обращаюсь я к парню, и тот согласно кивает.
– Спасибо, приятель, – роняет он.
Пока я присаживаюсь и перехватываю Желтую под мышки, с кряхтением отрывая тело от пола, Синяя немного медлит рядом.
– Помочь? – тихо спрашивает она.
– …Нет, – отвечаю я, и мне кажется, она рада это слышать. Она шагает со мной плечом к плечу, пока мы тянемся за остальными вглубь зала.
– Этот раунд будет паршивым, – едва слышно шепчет она.
– Думаешь? – отзываюсь я. Пятки Желтой со звуком волочатся по холодному кафелю.
– …Да, – роняет она, убирая волосы с лица и глядя строго под ноги.
– Мне жаль твоего мужа, – говорю я ей. – И брата.
Она дарит мне блеклое подобие улыбки:
– Ну… они хотя бы мертвы. По крайней мере, они не мучаются так, как мы здесь.
Вдруг из головы колонны, с самого переднего края комнаты, доносится испуганный, полный дикого ужаса крик, и мы в тревоге замираем на месте.
Именно Фиолетовая издает этот звук – она первой замечает то, что теперь видим мы все. Из сумрака у края комнаты проступает Асура.
Ну или, по крайней мере, очередное его изваяние. Похожее на то, что покоится на дне бассейна, только в этот раз каменный истукан не сидит, а высится во весь рост, нависая над нашими головами. Руки его скрещены на груди, и он взирает на нас в гробовом гранитном молчании.
По краям зала шумят новые водопады. Вода пенится и с шумом уходит сквозь решетки в полу. Красный сразу направляется к ним на разведку, и Фиолетовая устремляется следом – смущенная тем, что ее так легко застала врасплох какая-то статуя.
Свет здесь не статичен. Он волнами гуляет по стенам, пульсирует под потолком и мягко переливается на лицах притихшей группы.
В самом центре комнаты торчит нечто, похожее на потрепанную старую телефонную будку. Одну из тех доисторических желтых кабин, видавших лучшие виды. Внутри, естественно, закреплен сам аппарат. На единственной полочке в будке лежат ровно восемь монет.
А на дальней стене, под самым потолком, аккурат рядом с таймером – который пока еще не запустился, – оживает и начинает жужжать экран. Мы все как один поворачиваемся к нему, а в жилах стучит ледяная кровь.
На дисплее возникает Асура, на сей раз в виде трехмерной графики.
– Приветствую в Синей комнате, – чеканит он своим глубоким, хриплым голосом. – В этом зале находится одинокий таксофон. В центре вы видите восемь монет. Опускание монеты в монетоприемник запустит телефонный звонок. Каждый из вас обязан совершить один звонок и оставаться на линии до естественного завершения разговора. Вы должны сделать это, чтобы получить карту. Выйдете из будки или бросите трубку до того, как беседа завершится сама собой, – карту вы не получите. Звонок будет оборван. Наслаждайтесь игрой.
И экран гаснет. Асура исчезает.
Таймер срывается с места. В этот раз на раунд нам отвалили девяносто минут.
– …Ну, звучит довольно просто, – со вздохом роняет Зеленый. Он, впрочем, вперед не суется. – Кто первый? Красный?
Все смотрят на него. Как обладатель «первого» цвета спектра, он логично напрашивается на эту роль.
Он фыркает:
– Ладно. Телефонный звонок. Слишком уж легко выглядит. Здесь точно скрыт какой-то подвох. Интересно, с кем меня свяжут. – Он бурчит что-то невнятное себе под нос: – Прямая линия с ближайшим полицейским участком была бы отличным стартом. Ну да ладно, лучший способ узнать – проверить лично.
Красный размашисто шагает к будке. На долю секунды замирает на пороге, а затем ступает внутрь. Двери у телефона нет, так что отгораживаться от нас ему нечем. Он берет монету и загоняет ее в прорезь приемника. Трубка соединяется с металлическим коробом на стене коротким витым шнуром, но никаких кнопок для набора номера на панели нет.
Он удивленно вскидывает брови, прижимая трубку к уху, и косится на нас:
– Идут гудки, – бросает он после паузы.
Мы стоим достаточно близко, чтобы разобрать эти гудки сквозь трубку – глухие, приглушенные, едва различимые за мерным шумом водопадов.
Я бросаю беглый взгляд на изваяние Асуры, безмолвно наблюдающее за процессом.
…И на том конце кто-то снимает трубку. Гудки прекращаются.
Глаза Красного округляются от шока.
– ВИР… – он резко обрывает самого себя, с маху зажимая рот ладонью.
– П-племянник! – выдавливает он вместо этого. – Это… это твой дядя! Ты где? Ты в безопасности? С тобой все хорошо?
Повисает пауза.
– Алло! – повторяет он громче. – АЛЛО!
Еще одна пауза, а затем он облегченно выдыхает. Его начинает крупно трясти прямо в будке.
– Послушай, мелкий, не знаю, насколько хорошо ты меня слышишь… но я заперт… Я застрял в какой-то извращенной игре. Ее называют «Игры утопленников», и… алло? АЛЛО?
Он со всей дури бьет кулаком по стене будки, атмосфера стремительно и опасно меняется.
– Он меня не слышит! – орет он нам. – Точнее, слышит, но только обрывки фраз! Он отвечает невпопад, будто ловит только каждое второе мое слово!
Он снова утыкается в трубку:
– Послушай, у меня тут огромные проблемы. Не знаю, выберусь ли я вообще отсюда. Я просто хочу, чтобы ты знал… – из его горла вырывается звук, которого я от него еще не слышал. Какой-то удушливый хрип. – Я хочу, чтобы ты… а-алло? Алло?
В таком изнуряющем, пыточном режиме проходит еще несколько минут, и бешенство Красного только нарастает.
– А-АЛЛО? Ты еще ТАМ?!
…
Он замирает, пристально вслушиваясь в динамик.
– …Разъединило, – тупо роняет он минуту спустя, лицо становится каменным. – Он просто повесил трубку.
Внутри аппарата что-то жужжит и щелкает, и из паза коробки выскакивает карта. Красный забирает ее как в тумане – натурально как зомби – и загоняет в ошейник. Прибор отзывается писком и перезвоном. Только после этого мужчина возвращает трубку на рычаг, выходит наружу и бессильно сползает на пол, прислонившись спиной к желтой стенке будки.
– …И в чем был смысл? – едва слышно бормочет он, обращаясь то ли к самому себе, то ли к Асуре. – Зачем это делать? Какой в этом был смысл?
Мы молча созерцаем его.
…Какой был смысл?
– Ну, тогда я, пожалуй, буду следующей, – произносит Оранжевая. – Если, конечно, никто больше не горит желанием пойти первым?
Добровольцев не находится. Времени в запасе еще вагон. Если все звонки будут такими же короткими, как у Красного, мы разделаемся с этим залом в мгновение ока.
– Поехали, – тихо роняет она, перешагивает через вытянутые ноги Красного и заходит в будку. Трясущимися пальцами берет монету и опускает в автомат.
До нас долетают гудки.
Бип, бип. Бип, бип.
Ожидание ответа, пожалуй – самая невыносимая часть этого испытания.
Мне становится безумно интересно, с кем свяжут Оранжевую. «Только бы с дочерью», – мысленно умоляю я, ведь это означало бы, что девчушка в вентиляции – кто-то другой. Какая-то посторонняя сиротка, никак с ней не связанная.
…Но Оранжевая дозванивается вовсе не до дочери.
– Это мой муж! – кричит она нам, ее глаза лихорадочно блестят. Как и Красному, ей приходится сознательно осечься, чтобы не ляпнуть его имя. Слезы закипают и ручьями катятся по щекам, едва она слышит родной голос. – О боже, приятам…
Зеленый удивленно приподнимает брови и подходит ко мне вплотную:
– Не знаю этого слова, – шепчет он. – Это ведь не имя?
– Нет, – отвечаю я. – Это означает «Любимый».
– Хм, – роняет Зеленый, пока водянисто-синий свет медленно пляшет по его лицу, отражаясь в стеклах очков.
– А-алло? – лепечет Оранжевая. – Ты меня слышишь? Это Я. Пожалуйста, просто дай знать, что ты меня слышишь! Господи, часть меня думала, что я больше никогда не услышу твой голос! – Она замирает, уставившись в пустоту и намертво вцепившись в трубку. – Алло? Пожалуйста… алло?
Новая пауза.
– Он меня не слышит… – шепчет она самой себе. – С кем это он разговаривает..? – Ее начинает крупно трясти. – На линии кто-то есть… – выдавливает она нам. – Какая-то… какая-то женщина…
Мы наблюдаем за этим в удушливом молчании. Наблюдаем, как Оранжевая начинает горько, беззвучно рыдать, вынужденная работать невольным свидетелем и подслушивать чужой интимный разговор на том конце провода.
Красный поворачивает к ней голову прямо с пола:
– Это запись, Оранжевая? Или все происходит в прямом эфире?
– Я не знаю, – задыхаясь от слез, выдавливает она. – Не знаю…
Красный кряхтя поднимается на ноги, размеренно шагает через зал и пристраивается к нашей компании. Ловя наши вопросительные взгляды, он угрюмо качает головой.
– Я расслышал приличный кусок этого трепа, – мрачно цедит он. – Мужик на линии ведет «беседу», какую ни один нормальный человек не должен вести ни с кем, кроме собственной жены. – Он косится на Оранжевую. – Бедная баба. Я, конечно, муж паршивый, тут спору нет, но хотя бы не изменщик.
Мы смотрим. Оранжевую заставляют жрать это дерьмо еще добрых пятнадцать минут, прежде чем вызов наконец прерывается. Шатаясь от шока, она аккуратно, с сухим щелчком опускает трубку на рычаг, и автомат выплевывает карту. Она забирает ее, загоняет в ошейник под аккомпанемент писка и перезвона, после чего выходит из будки – глаза опухшие, лицо перечеркнуто багровыми разводами от слез. Она уходит и садится у дальней стены, точно так же, как когда-то сидела Желтая.
– Стоит подойти и как-то ее поддержать? – тихо спрашивает Зеленый.
– …Нет, – к моему удивлению, отрезает Фиолетовая. В ее голосе нет прежней желчи. – Нет, я думаю, сейчас лучше просто оставить ее в покое.
Один за другим мы все отправляемся на эту экзекуцию, со страхом ожидая того, что именно нам придется услышать.
Зеленого заставляют выслушивать голосовые сообщения, которые оставлял на его телефоне покойный друг. Послания, отправленные в последние пару дней жизни парня. Те самые, которые Зеленый в свое время благополучно проигнорировал и удалил. Удалил, потому что они были слишком не вовремя. Потому что приоритеты у него тогда были в другом месте.
Синюю точно так же заставляют слушать записанные голоса из гроба. Она изо всех сил сдерживает слезы, когда из динамика раздается голос ее покойного мужа, и делиться услышанным ни с кем не собирается. Это сообщение она уже когда-то слышала, но очень долго откладывала повторное прослушивание на потом.
Индиго на протяжении всего своего звонка хранит абсолютное, гробовое молчание. Голос в трубке орет так громко, что мы все его слышим, хотя конкретных слов разобрать не можем. Это женский голос, и она истошно кричит. Индиго просто смотрит прямо перед собой, пока женщина на том конце провода окончательно не заходится в рыданиях, после чего вызов обрывается.
Фиолетовая, как и Красный, попадает на живую беседу. Разговор, в котором до собеседника долетают лишь жалкие обрывки ее фраз. Звонок Фиолетовой оказывается самым длинным из всех – он растягивается почти на сорок минут. На ее лице сменяется весь спектр эмоций: от глухого раздражения до глубокого расстройства, ярости и обратно. Такое чувство, будто линия по очереди переключается между кучей разных людей, и девчонка вынуждена контактировать со всеми разом. Пару раз она едва не ловит себя на том, что готова выплюнуть чье-то имя, что доводит ее до бешеного, отчаянного исступления. Деталей она не раскрывает, но мне кажется, что на том конце провода висят те самые дети, с которыми она росла в приюте или училась в школе.
И наконец очередь доходит до меня. Все остальные успешно прошли через свои личные круги ада и забрали карты. Без чипа остался только я. Сердце колотится как сумасшедшее, когда я делаю шаг внутрь будки. На том конце провода может оказаться кто угодно, абсолютно кто угодно.
Я беру монету, загоняю ее в прорезь, снимаю трубку и прижимаю к уху.
Гудков нет.
– Эй, – раздается из динамика голос маленькой девочки. – Ты меня слышишь?
Я цепенею.
– …Да, – выдавливаю я. Синяя со своего места на другом конце зала внимательно косится в мою сторону.
– Белый, слушай меня очень внимательно. У меня совсем мало времени на разговор. Скажи «алло» так, будто ты пытаешься до кого-то докричаться.
Я заминаюсь, а затем выдаю:
– А-алло? Ты меня слышишь?
– Отлично, – отвечает она. – Думаю, следующая комната будет завязана на реке, на каком-то бурном потоке. Там будет полный дурдом, в этой следующей комнате, так что пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА, сделай все возможное, чтобы все заботились друг о друге. Впереди серьезное испытание, и если вы хотите сбежать, вы обязаны его пройти. Делай то, что должен.
– Это… ты? – шепчу я, отворачиваясь лицом к стене будки, чтобы группа меня не видела. – Та девочка?
В трубке я слышу ее прерывистое дыхание.
– Желаю удачи, – произносит она. – И пожалуйста… – из ее горла вырывается задушенный всхлип. – Просто… – она жалобно хнычет, и связь резко обрывается.
– Алло? – зову я, на этот раз уже по-настоящему. – Ты еще здесь?
…Но нет. На этом все. Самый короткий разговор из всех возможных. И этот факт остальные, естественно, замечают.
– Это еще кто был, мать твою? – окликает меня Красный.
Я не думаю, что он расслышал хоть слово, но саму краткость звонка он зафиксировал. Из автомата с лязгом выскакивает карта, и я мгновенно выхватываю ее из паза – словно боясь, что ее сейчас утянет обратно. Загоняю чип в ошейник, и прибор отзывается писком и перезвоном.
Я ничего не отвечаю.
Фиолетовая подскакивает со своего места:
– Ты издеваешься, да? И это ВСе? Там и минуты не прошло! Какого ХРЕНА! Где тут вообще справедливость?!
Все во все глаза таращатся на меня.
– С кем ты разговаривал?
– Что тебе сказали?
Я колеблюсь.
– Да блин, Серый! – орет Красный. – Ты же сам с самого начала талдычил про открытость и честность… ЧТО ты от нас скрываешь? Выкладывай живо!
Я кошусь на таймер.
Мы идем с опережением графика. В запасе еще больше десяти минут, а дверь в следующую комнату даже не думала открываться.
Я мельком смотрю на Оранжевую.
Рядом с ней стоит Синяя, слегка склонив голову набок.
– СЕРЫЙ! – надрывается мужик.
Внутри вспыхивает желание сказать правду. Выложить, кто висел на проводе и кто прятался под потолком.
…Но нет, интуиция по-прежнему твердит, что это плохая идея. То, как девчушка вела себя на линии только что… Она явно просила сохранить это в тайне. С какой стати Асура позволил бы мне с ней поболтать? Она ведь сливала мне подсказки про следующий зал… Я не могу отделаться от ощущения, что этот звонок вообще не входил в планы организаторов… Но если так, как, черт возьми, ей это удалось? И если Асура действительно как-то наблюдает за нами, не подставлю ли я ее, объявив во всеуслышание, что она сбежала в вентиляционные шахты…?
Я принимаю решение.
– Там были сплошные помехи и треск, – вру я им. – Мне показалось, что я услышал голос отца, будто… будто он пытался сказать мне что-то важное, но связь просто оборвалась. Извините, я не могу это объяснить.
По группе разносится недовольный ропот. Мою байку принимают далеко не все, и внутри меня закипает глухая досада. Я буквально кожей чувствую, какой дипломатический урон мои слова наносят остаткам доверия.
Красный подходит ко мне вплотную.
– Ты уверен в этом, Серый? – спрашивает он ровным, леденящим тоном.
– Абсолютно, – отвечаю я. – Я не знаю, что не так было с этим звонком. Понятия не имею, почему со мной все пошло иначе. Клянусь, я просто хочу, чтобы мы все выбрались отсюда живыми. Пожалуйста, поверьте мне. – Эти слова, по крайней мере, чистая правда.
Красный тяжело вздыхает.
– Ну ладно, – роняет он. – Я просто искренне надеялся, что в твоем звонке будут хоть какие-то ответы, вот и все.
– Ответы?
– Ну да, – говорит он. – Не могу объяснить, но… Ты какой-то не такой, как все мы. Не знаю. Может, я просто проецирую. Из-за твоего цвета. – Он проходит мимо меня, как раз когда дверь в комнату Индиго со скрежетом и жужжанием уползает в сторону. До конца отсчета на таймере еще десять минут.
Один за другим они выходят из зала. Каждый глубоко увяз в собственных мыслях. Наверняка прокручивают свои звонки в голове снова и снова. В итоге в Синей комнате остаемся только мы с Синей.
– Ты что-то утаиваешь, – чеканит она, глядя мне в упор. – И я считаю, тебе стоит этим поделиться.
– Синяя, послушай, я реально не уверен, что имею право, – говорю я. Менять позицию страшно – я не хочу подставлять ту малютку. Если Асура не в курсе ее побега, а я сейчас вывалю это вслух… Что ж, тогда девчонке точно крышка.
Хотя, с другой стороны… Если она играет в свою собственную версию этих игр, неужели Асура до сих пор не заметил ее отсутствия?
…И вообще, была ли у нее краска на лице?
Я не помню, чтобы видел хоть какие-то мазки, но она ведь почти полностью пряталась в густой тени. Вполне возможно, что отметина там была.
Черт. Мне нужно выговориться. Нужен свежий взгляд со стороны. Да и если подумать, я ведь уже задокументировал существование этой девчушки в файле на компе в прошлой комнате. Если Асура читает эти хроники, я и так уже все разболтал.
Да к черту все.
Я решаю выдать полуправду.
– Ладно, но уговор: держи это при себе, идет? – шепчу я, косясь на открытый дверной проем.
Она кивает.
– В Зеленой комнате, в вентиляционном лазе, я кое-кого видел. Ребенка. Девочку. Из-за темноты я не разглядел, есть ли у нее краска на лице, но она знаками умоляла меня молчать. Просила никому не говорить. – О том, что я только что разговаривал с ней по телефону, я решать Синей не говорить.
Глаза женщины округляются.
– Ребенка? – Ее дыхание становится глубже, прерывистее. – Нет… нет, этого не может быть…
«Этого не может быть».
…И теперь наступает моя очередь паниковать. Я делаю осторожный шаг назад.
– Синяя… Что значит «этого не может быть…»?
Я прокручиваю эти слова в голове. Вспоминаю кучу вещей, которые Синяя говорила до этого. Что она обронила прямо перед тем, как мы вошли сюда? «Этот раунд будет паршивым»…
Я вслух повторяю ее фразу:
– «Этот раунд будет паршивым». Ты сама это сказала. Я думал, это просто брошенная вскользь реплика, но… Ты знала? Ты заранее знала, с чем мы столкнемся в этой комнате? И во всех остальных комнатах тоже, да? Ты ведешь себя слишком спокойно с самого начала… Тебе страшно, спору нет, но в тебе есть уверенность, какой не было ни у кого из нас… Синяя, что, черт возьми, скрываешь ТЫ?
Крупная капля пота скатывается по ее щеке.
Она, точно так же как и я мгновение назад, судорожно взвешивает варианты. Я буквально вижу, как в ее голове с бешеной скоростью крутятся шестеренки, пока наконец она не выплевывает:
– Потому что я уже слышала об этих играх раньше, Серый. Об «Играх утопленников». Мой брат… – она запинается, ловя ртом воздух.
– …Мой брат сам принимал в них участие.
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
