Я уже двадцать восемь лет работал в тюрьмах, большинство из которых были строгого режима – для убийц и прочих жестоких преступников, когда взялся за свое последнее дело.
Одни из них действовали импульсивно, другие отличались умом. Но я повидал всякое.
За эти годы заключенные испробовали на мне все: угрозы расправой, симуляцию приступов, контрабанду в еде – и это лишь верхушка айсберга. Видал я и тех, кто неделями прикидывался полутрупом, а потом внезапно таранил головой тюремную дверь. Так что к моменту, когда меня вызвали на этот объект, я уже заработал репутацию человека с железными нервами.
Платили там больше, но зацепило меня другое.
Сам заключенный.
Ради этой истории назову его Джоном. Настоящее имя я услышал задолго до того, как меня к нему приставили. В системе исполнения наказаний его знали все. Из тех серийных убийц, про которых спустя десятилетия снимают документалки в жанре тру-крайм.
Опасный.
Настоящий злой гений: годами опережал полицию, оставляя следователям лишь пустышки. В конце концов против него бросили целую спецгруппу, и какому-то детективу просто улыбнулась удача – удалось нащупать одну крошечную ошибку в его плане.
Он успел посидеть под разными именами в тюрьмах по всей стране. Несколько раз убивал персонал, манипулировал охраной ради доступа в режимные зоны и мастерил инструменты из предметов, которые в принципе не могли ими стать. В личном деле то и дело мелькали формулировки: «исключительно умен», «обладает высокими навыками», а один психолог отметил «неординарную способность выявлять закономерности в поведении сотрудников учреждений».
Проще говоря, вежливое обозначение фразы: «этот ублюдок постоянно застает нас врасплох».
Вызов, конечно. Но меня это скорее интриговало. Почти тридцать лет я изучал уловки отбросов общества и хотел посмотреть, чем этот тип сможет меня удивить.
– Сейчас он ведет себя стабильно, – заметил заместитель начальника тюрьмы, когда я закрыл папку. – Уже несколько месяцев никаких проблем.
– А до этого? – спросил я.
Он взял дело и пролистал назад фотографии, медицинские отчеты, оценки безопасности и прочие свидетельства того хаоса, который Джон оставлял за собой.
– До этого проблем хватало, – он слегка поморщился.
– И что же изменилось?
– Думаю, переосмыслил жизнь. Вы удивитесь, но многие находят Бога после пары тяжелых лет в одиночке.
Я сильно сомневался – частенько доводилось видеть, как люди «находят Бога», едва понимая, что это поможет их делу. Но спорить не стал, позволив ему продолжить.
Затем замначальника открыл ящик стола и достал небольшое черное устройство на коротком шнурке, прикрепленное к моему удостоверению сотрудника. На нем имелась единственная утопленная кнопка.
– Если что-то случится, – сказал он, кладя прибор на стол между нами, – жми. Группа реагирования прибывает мгновенно.
Я повесил шнурок на шею и пошел за ним внутрь.
Сама тюрьма впечатляла: армированный сталью бетон, повсюду камеры, шлюзовые двери и многоуровневая система доступа. На безопасности тут явно не экономили. К моменту, когда мы подошли к цели, я ожидал увидеть нечто сугубо промышленное – вроде стального бункера с глухой дверью и привинченными к стене кандалами.
Вместо этого Джон содержался в конце блока за самыми обычными прутьями решетки, по соседству с другими заключенными в точно таких же камерах.
У каждого – койка, встроенный унитаз с раковиной, стол с Библией. И одна камера наблюдения в углу, просматривающая весь блок. Вот и все. Ни цепей, ни фиксаторов, ни усиленных дверей. Это казалось оскорбительно недостаточным как для его репутации, так и для моей безопасности.
Сам Джон выглядел молодо. Лет тридцать с небольшим. Гладко выбрит, опрятно одет, короткие темные волосы. Телосложение бегуна, ничего физически угрожающего. Встреть я его на улице, принял бы за обычного офисного клерка.
При моем приближении он поднялся. Говорил тихо.
– Доброе утро.
– Доброе, – ответил я, внимательно наблюдая за ним. – Теперь мы будем видеться часто, я принимаю надзор за тобой. Давай без глупостей, и проблем не возникнет.
Его взгляд на секунду опустился на пропуск и кнопку, висящие у меня на шее, а затем снова вернулся к моему лицу.
Он просто кивнул и сел. Я немного помедлил, прежде чем занять стул по ту сторону решетки. Джон какое-то время молчал, сидя на койке и перелистывая Библию. Наконец он поднял глаза.
– Как вам новое место?
Тон казался непринужденным, словно он просто пытался завязать светскую беседу, не особо интересуясь ответом. Я оставался настороже.
– Грех жаловаться.
– Это хорошо. Надо полагать, вы повидали достаточно мест, чтобы сравнивать.
Снова пауза. Я ждал подвоха. Но в его голосе не ощущалось ни агрессии, ни попытки защищаться.
– Ты ведь здесь уже какое-то время, Джон, – нарушил я молчание. – И никаких инцидентов?
Он покачал головой.
– Все необходимое есть?
– Да. Библия и немного прогулок, когда захочется.
Я начал задавать стандартные вопросы: как обустроился, нет ли жалоб на питание, душ и все прочее. Он отвечал вежливо, без гонора и попыток меня спровоцировать. Даже бровью не повел, когда я упомянул, что читал его дело. Скорее, ему было скучно, но рамок приличия он не нарушал. Всю оставшуюся смену я ждал подвоха, который так и не случился. «Просто усыпляет бдительность», – думал я. Хотя нельзя не признать: я шел сюда в ожидании куда более серьезного вызова.
Под конец смены я сообщил, что ухожу. Он лишь кивнул, не отрываясь от чтения Библии.
Я направился к выходу. Пройдя примерно половину блока, я услышал тихий, пронзительный звук из камеры, расположенной ближе всего к двери на противоположном конце. Это было мало похоже на человеческую речь. Нахмурившись, я подошел ближе и заглянул внутрь.
От увиденного едва не пришлось отшатнуться.
На меня смотрел истощенный, почти скелетоподобный заключенный, забившийся в темный угол камеры. С первого взгляда невозможно было даже разобрать, мужчина это или женщина. И только высокий, писклявый голос выдавал в нем человека.
Руки заключенной казались просто обтянутыми кожей костями, а плечи неестественно выпирали вперед под нелепым углом. Редкие остатки волос висели грязными, неровными прядями, обнажая почти всю поверхность черепа. Кое-где виднелись проплешины – похоже, она сама выдирала их клочьями, а на расчесанной коже вздулись волдыри. На шее покачивался крошечный серебряный крестик.
Затем она снова издала этот звук. Тот же пронзительный хнычущий вой, который тело словно исторгало без ее на то разрешения. Спустя пару секунд она слегка склонила голову набок и принялась шептать. Губы шевелились лихорадочно быстро, но звук бился настолько слабо и неразборчиво, что это вполне мог быть какой-то чужой язык.
Мне и раньше доводилось работать с психически больными заключенными – я списал состояние женщины на обычный тяжелый недуг. Входя в блок, я готовился встретить одного из самых опасных людей на планете и ожидал подвоха именно от него. Но, стоя перед ее решеткой, я напрочь забыл о Джоне. Сделав вдох, я отвел взгляд и ушел.
***
Следующие несколько недель с Джоном ничего не происходило.
Он поднимался по расписанию, ел, когда разносили баланду, безропотно выходил на прогулки и возвращался в камеру по первому требованию. Ни разу не повысил голос, не спорил. По большей части он казался просто скучающим человеком.
Согласно досье, расчетливость была его главной чертой. Принимая надзор, я исходил из того, что за каждым его действием кроется умысел, а любой вопрос – часть масштабного плана. Но дни текли серо и монотонно.
А когда долгое время ничего не происходит, бдительность неизбежно притупляется.
Как-то утром я поймал себя на том, что стою к решетке ближе положенного, проверяя записи в планшете и лениво удерживая связку ключей двумя пальцами. Осознав, где нахожусь, я немедленно отступил назад, сделав себе мысленное внушение. Почти двадцать лет я твердил молодым конвоирам не совершать именно эту ошибку.
И на следующей неделе в точности повторил ее.
В этот раз Джон сидел на краю койки и наблюдал. Он перевел взгляд на ключи, затем снова посмотрел на меня – как на идиота. После чего просто лег спиной на матрас.
Спустя пару дней я допустил еще один непростительный промах: выронил фонарь прямо в зоне досягаемости прутьев и заметил это, только дойдя до середины коридора. Когда я вернулся, Джон даже не попытался дотянуться до него, не говоря уже о том, чтобы использовать как оружие или инструмент для побега. Он лишь окинул меня все тем же скучающим, но теперь уже слегка разочарованным взглядом, словно не мог поверить, что я проявил такую халатность.
Со временем в голову поползли сомнения: неужели монстр из личного дела и этот человек напротив – одно и то же лицо? Я не был настолько наивен, чтобы поверить в его внезапное исправление. Возможно, он просто устал.
Игнорировать женщину в начале блока оказывалось сложнее.
Иногда она часами стояла у самой решетки, выслеживая каждого, кто входил в двери. Иногда сидела на полу, поджав колени к груди и мерно раскачиваясь. А иногда плакала – странным, надрывным плачем с долгими паузами между всхлипами. Со временем я привык к этому так, как привыкаешь к любым омерзительным вещам в тюрьме.
Однажды в полдень, когда общение с Джоном уже стало делом абсолютно будничным, я кивнул в сторону ее камеры.
– Она здесь давно?
Джон скользнул взглядом по соседке и раздраженно выдохнул.
– Да. Не обращайте внимания, она занята этим целыми днями. Иногда и ночью, когда все пытаются спать.
В его голосе звучало лишь легкое бытовое недовольство.
– Она вообще разговаривает? – я снова глянул на решетку.
– При мне ни разу.
Я поверил ему на слово, рассудив: что бы эта баба ни совершила, раз она оказалась в таком месте, то наверняка поделом.
Спустя еще несколько дней я жутко опаздывал. Не рассчитал время на писанину в канцелярии перед сменой, а для заполнения одного из бланков требовался длинный идентификационный номер с моего служебного жетона.
Пришлось снять шнурок вместе с тревожной кнопкой и переписать цифры. Затем я запихал и пропуск, и прибор в карман брюк и поспешил в блок.
Когда я вошел в сектор Джона, из головы это совершенно вылетело. Заключенный сидел на краю койки, положив рядом Библию.
– Доброе утро.
– Доброе.
Заперев за собой входную дверь, я двинулся с обходом. Мы перекинулись парой дежурных фраз, он сообщил, что спал вполне сносно. Затем я развернулся к нему спиной, чтобы свериться с записями в планшете.
Раздался металлический щелчок. Я резко обернулся: камера была пуста. Дверь распахнута, Джона внутри нет.
В то же мгновение его рука стальным замком сомкнулась на моем горле со спины.
В первую секунду накатила неожиданность, но паники не было. Если на то пошло, я ждал чего-то подобного с самого первого дня.
«Ну наконец-то, – подумал я. – Вот ты и проявился. Настоящий Джон».
Действуя на автомате, я намертво прижал подбородок к груди и обхватил обеими руками его удушающее предплечье, пытаясь ослабить хватку и одновременно развернуться к нему лицом. Этому приему я обучался бесчисленное количество раз. Мне удалось просунуть два пальца между его рукой и своей шеей, освободив ровно столько пространства, сколько требовалось для глотка воздуха. На миг показалось, что я выпутаюсь сам, даже без использования кнопки, а потом еще и проучу ублюдка.
Но он перестроился мгновенно. Ловко сместив захват, Джон с новой силой вдавил предплечье мне в гортань. Давление было выверено с ювелирной точностью – гад прекрасно знал, что делает. Я попытался навалиться на него всем весом и отбросить назад, но он просчитал и это, намертво укоренившись на месте.
Ноги начали подкашиваться, и мнимое преимущество испарилось. Не того человека я решил недооценить.
Поле зрения начало сужаться, я инстинктивно хлопнул рукой по груди в поисках кнопки. Пусто.
В долю секунды разум заклинило от непонимания, но тут же вспыхнуло воспоминание: я сунул ее в карман после возни с документами. Пальцы судорожно нырнули в ткань, но они уже плохо слушались. Я чувствовал ребро прибора сквозь материю у самого бедра, буквально в миллиметре от спасения. Пришлось рвать ткань ногтями. Наконец пальцы сомкнулись вокруг корпуса, и я с силой вдавил кнопку.
Секунду ничего не происходило. Никакого воя сирен или чего-то подобного.
А затем по коридору грохнул топот тяжелых берцев. В двери сектора разом ворвались десять конвоиров.
Стоило им показаться, как удавка на шее исчезла. Я рухнул вперед, заходясь в хриплом кашле и жадно хватая ртом воздух.
Кое-как отползая от камеры, я чувствовал скорее злость от того, что пришлось звать на помощь, чем облегчение. В голове уже прокручивался сценарий атаки: я перебирал контрприемы, которые мог бы применить, будь у меня еще пара секунд. Я поднял глаза на охрану, ожидая увидеть, как они скручивают Джона.
Но они даже не прошли в его сторону. Конвой с ходу ворвался в камеру к той женщине.
Двое офицеров грубо перехватили ее, и она закричала. Это не было похоже на ее прежнее тихое хныканье – из горла вырвался крик первобытного, дикого ужаса, настолько оглушительный и долгий, что он, казалось, заполнил собой весь блок. Один из охранников силой заломил ей руку за спину, а второй уже держал наготове шприц с желтоватой жидкостью. Крик взлетел на ультразвук, когда содержимое шприца до капли ушло ей в шею.
Ничего не понимая, я перевел взгляд на противоположный конец блока, где находился Джон.
Он стоял на коленях. Глаза были расширенными и остекленевшими.
– Пожалуйста, – пролепетал он.
Его голос едва улавливался под ее истошными воплями. Он встретился со мной взглядом.
– Скажи им, чтобы перестали. Пожалуйста.
Я просто вытаращился на него.
– Я не понимаю, что происходит, – наконец выдавил я. Собственного голоса я даже не услышал.
Один из охранников развернулся к нему.
– В камеру, Джон. – Конвоир поднял еще один шприц. – Или сам знаешь, что будет.
Джон сглотнул, не отрывая широко распахнутых глаз. Он поднялся и добровольно зашел обратно.
Женщина все еще кричала, но голос ее уже срывался. Ее заволокли в камеру и захлопнули дверь. Другой офицер запер решетку за Джоном. После этого они просто ушли. Никто даже не удосужился проверить камеру Джона, чтобы выяснить, как именно он выбрался.
Я осторожно подошел ближе к его решетке и заметил на полу какой-то мелкий предмет.
Он смастерил подобие ключа. Я подобрал его. Работа грубая, но сомнений не оставалось: тонкая, жесткая пластинка, вырезанная под форму замка, из бумаги. Ключ был сделан из страниц его Библии – спрессованных слой за слоем, пока они не превратились в нечто достаточно прочное, чтобы провернуть механизм. Затем я взглянул на саму Библию, по-прежнему лежавшую на его столе. Охрана даже не потрудилась ее забрать.
Я посмотрел на Джона, который снова сидел на краю койки. Его взгляд опустился на кнопку в моей руке. Впервые с тех пор, как я заступил на этот блок, прибор не висел у меня на шее. Я спрятал его в карман. Но Джон, похоже, решил, будто я вообще о нем позабыл.
Он посмотрел на меня с выражением, в котором читалось нечто вроде предательства.
На следующее утро я вернулся. Особого желания идти на дежурство не было, но из-за плохого сна я рассудил, что лучше покончить с первой сменой сразу. Джон находился ровно там же, где я его оставил: сидел на краю постели, положив рядом Библию.
– Доброе утро.
– Доброе.
Я немного постоял у решетки, изучая его.
В выражении его лица не было ни враждебности, ни затаенной обиды. Ничего, что напоминало бы о том, как вчера он едва не лишил меня жизни… или о последовавшем за этим хаосе.
– Джон, могу я взглянуть на Библию?
– Да.
Он взял ее и без протестов протянул сквозь прутья. Я забрал книгу, покрутил в руках и открыл. Так и есть, двух страниц не хватало. Я пролистал раздел рядом с вырванными листами и снова взглянул на него.
– Здесь не хватает страниц. Придется ее изъять.
Он лишь пожал плечами.
– Наверное. Забирайте.
Сказано это было с полным равнодушием.
Я снова перевернул Библию, провел большим пальцем по внутренней стороне задней обложки и почувствовал, как под ней что-то слегка поддалось. Там был клапан. Не часть заводского переплета. Кто-то аккуратно модифицировал обложку изнутри, соорудив маленький потайной кармашек.
Просунув туда палец, я вытащил фотографию.
Старый снимок. Цвета немного поблекли, а края обтрепались от частого перебирания. На фото были мужчина и женщина.
Я сразу понял, что мужчина на снимке – Джон, только моложе лет на десять.
Он улыбался, глядя на спутницу. Я никогда не видел у него такой улыбки. Молодая женщина рядом с ним выглядела здоровой и красивой. Ее лицо светилось теплом, она тоже улыбалась, прижавшись головой к его плечу, а его рука обнимала ее за талию. Сначала я ее не узнал, пока не заметил на шее крошечный серебряный крестик. Точно такой же, как у истощенной узницы на другом конце блока. И тут меня осенило.
– А говорил так, будто не знаешь ее, – произнес я, все еще глядя на фото.
Я поднял глаза и едва не отшатнулся.
Он смотрел на меня с чистой, первородной ненавистью.
– Интересно, почему же.
Мы оба долго молчали.
В этот момент стало ясно, что с Библией он больше ничего делать не станет. Я засунул снимок обратно в тайник и аккуратно просунул книгу через решетку. Он вроде бы немного расслабился и отвел взгляд. Когда он заговорил, его голос звучал тихо и плоско:
– Раньше она так не выглядела.
Я пристально наблюдал за ним.
– Что они с ней сделали?
Ответа не последовало. Прошла минута.
Затем он лег на койку и отвернулся к стене.
– Я устал. Посплю немного.
Больше мне ничего добиться не удалось.
Впервые с момента нашей встречи я не видел в этой камере опасного человека. До меня наконец дошло истинное назначение тревожной кнопки. Она была нужна не для того, чтобы защитить меня от Джона. Она была нужна, чтобы держать его в узде.
После этого случая Джон вернулся к своему обычному состоянию. Чего нельзя было сказать обо мне. Увидев ту фотографию, я никак не мог выкинуть из головы женщину в конце коридора.
Когда моя последняя смена на неделе подошла к концу, я засел за проверку документов. На каждого заключенного оставался бумажный след – протоколы задержаний, судебные решения, приговоры, медицинские карты. Даже те, кто сидел десятилетиями, оставляли после себя гору бумаг. Ее документов я найти не мог.
Тюремный номер имелся, но никакого сопутствующего приговора не обнаружилось. Ни постановления суда, ни судимости. Подумав, что я что-то упустил, я начал копать глубже. Ее имя присутствовало в базе, а записи велись на протяжении нескольких месяцев. Я нахмурился, когда осознал, чье именно личное дело сейчас открыто передо мной.
Журнал посещений.
Она навещала Джона в его предыдущей тюрьме, причем не один раз. А затем я дошел до последней записи.
Ее статус изменился с «посетитель» на «заключенный».
Я долго смотрел на эту строчку, после чего перелистнул страницу, чтобы найти протокол задержания и описание преступления.
В графе состава правонарушения что-то значилось, но почерк был абсолютно нечитаемым. Выглядело так, будто заполнявший бланк человек куда-то дико спешил или ему было плевать, разберет ли кто-то написанное. С этими документами пришлось идти к начальнику тюрьмы.
– Что это здесь?
Я указал на каракули. Тот взглянул на страницу, прищурился и пожал плечами.
– Понятия не имею. Как, по-твоему, я должен это прочесть?
– Она приходила к Джону как посетитель.
– А, вот как? Ну, одного поля ягоды.
Он направился к кабинету. Именно тогда пришло окончательное понимание: женщина не совершала вообще ничего. И я не собирался в этом участвовать.
На следующее утро я вошел в кабинет начальника и положил жетон на его стол. Рядом опустилась тревожная кнопка. Он перевел на них взгляд.
– Уже увольняешься?
– Да.
Он не стал допытываться о причинах, не стал спорить, а просто кивнул:
– Ладно. Значит, придется искать кого-то на твое место. Подложил ты нам свинью, а?
До конца смены я сдал все вещи и в последний раз прошел по тюремным коридорам. Миновав последнюю режимную дверь, я вышел на улицу.
Я почти дошел до внешних ворот, когда до ушей донесся ее крик. Слабый, но отчетливый – он пробился сквозь армированные стены, несмотря на расстояние.
А следом раздался другой голос.
– Пожалуйста. Пожалуйста, прекратите.
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
