Дед мой всегда был тем еще говнюком. Понимаю, не самое приличное заявление в адрес близкого родственника, но, думаю, большинство знавших его людей (включая его самого) с этим согласились бы.
Человек с каменным лицом, эмоций почти не выказывал, а запал у него был такой же короткий, как ежик седеющих волос на лысеющем черепе. С его лица вечно не сходил угрюмый оскал, а из-под нахмуренных бровей так и веяло агрессией в духе «валите с моего газона» – истинно ветеранская энергетика.
Помню, как-то летом мы приехали навестить их с бабушкой, и дед с порога отчитал мою старшую сестру за то, что она немного прибавила в весе. Сестра, понятное дело, разрыдалась, и все это быстро переросло в грандиозный семейный скандал, который так никогда толком и не сгладился.
Бабушка же, в противовес ему, была самым любящим и добрым человеком из всех, кого я знал, поэтому ее смерть пару лет назад стала для семьи тяжелейшим ударом. Похороны вышли мрачными; дед всю церемонию держался особняком и не соизволил произнести в ее честь ни слова. Остальные родственники читали надгробные речи, пытались почтить ее память как могли, но деду, казалось, было глубоко плевать.
Когда прощание закончилось, гости потянулись к выходу. Зал опустел, и я остался на скамье один. Дед сидел в самом первом ряду. Общаться с ним особого желания не было, но я чувствовал, что обязан подойти.
– Привет, дедушка… Соболезную твоей утрате.
Он повернулся ко мне со злобой во взгляде. Дед заметил выражение моего лица, и желчь сменилась тяжелым вздохом.
– Спасибо, парень… Тяжелый день для всех нас, – он промакнул лоб платком и тяжело сглотнул. В тот миг я впервые увидел деда другим. Сломанным, беззащитным, он остался один как перст и явно не понимал, как с этим жить. Мне стало его по-человечески жаль. И хоть отношения у нас не ладились, безумно захотелось просто побыть рядом.
Дед поднялся, подошел к гробу, опустил на него ладонь и едва слышно прошептал:
– Не волнуйся, родная, я скоро за тобой.
Мы еще немного поговорили, и в итоге я решил, что в эту ночь ему точно пригодится компания. Человек он был малоприятный, но все-таки семья. К тому же в нем всегда крылось нечто такое, что меня завораживало. За его ледяным панцирем определенно пряталось нечто большее, чем просто «злость ради злости». Да и вообще, никто не должен горевать в одиночку, поэтому я напросился к нему на ужин.
После церкви я заскочил в магазин, набрал свежих стейков, молодой картошки и спаржи. Решил, что приготовить ему хороший ужин – меньшее, что я могу сделать в такой ситуации.
Старый дом дедушки встретил меня запустением – порос травой и заметно обветшал с моего последнего визита. Оно и понятно, учитывая обстоятельства, но контраст разил наповал. Я не был здесь добрых лет десять, и хоть места казались смутно знакомыми, разруха делала их чужими.
Дед встретил меня на пороге, и мы сразу пошли на задний двор разжигать гриль. Сперва разговор не клеился, но после пары банок пива мы начали понемногу открываться друг другу. Я рассказал про свою жизнь, невесту и работу – он слушал с неподдельным интересом.
Мы болтали, пока жарилось мясо, но я прекрасно понимаю: мало кто читает этот пост ради трогательного воссоединения с суровым родственником. Это все-таки хоррор-сообщество, так что ближе к делу.
Всю свою карьеру дед отпахал в системе исполнения наказаний. Начинал в восемнадцать лет обычным надзирателем и дослужился до начальника тюрьмы, в каковой должности и пребывал до самого ухода на пенсию несколько лет назад. Я спросил, в какой именно колонии он работал, но он ушел от ответа.
– Ну и паршивая же у тебя была работа, а? – закинул я удочку.
Дед замер, обдумывая вопрос. Поболтал пиво в бутылке, пожал плечами:
– Ко всему привыкаешь, как и везде, наверное. Но назвать это легкой прогулкой было бы враньем. Всегда надо быть начеку, ждать, что в любую секунду рванет. Никогда не знаешь, чего ожидать.
Он рассказал пару баек из своего многолетнего опыта. Дед говорил с каким-то чрезмерным упоением, и до меня дошло: ему же просто больше некому это рассказать. Одиночка по жизни, теперь он лишился и жены – своей, пожалуй, единственной живой связи с человечеством.
Мы умяли ужин под разговоры о тюремной индустрии и том облаке кошмара, в которое ему приходилось там погружаться. Сперва шли безобидные истории про коллег и курьезы с заключенными, но в его тоне сквозила тяжесть. Не знаю, как объяснить, но его явно что-то грызло, и я решил аккуратно надавить:
– Ты ведь и всякого дерьма там насмотрелся, да?
Дед откинулся на спинку стула, задумавшись. Белоснежная борода частично скрывала его помрачневшую гримасу. Затем он хмыкнул и сцепил пальцы на коленях:
– Да, можно и так сказать.
Как я и надеялся, он выдал несколько историй про поножовщину, попытки побега и нападения на персонал. Кровавых подробностей хватало, но одна история затмила их все.
– А еще там были эксперименты.
При этих словах во мне проснулся бешеный азарт. Дед умолк, медленно поведя плечами.
– Эксперименты?
– Ну да, клинические испытания, если по-научному. Пусть подслащают эти пилюли как хотят… Но суть от этого не меняется. Насколько я знаю, результаты они так нигде и не опубликовали… И я ни разу не удивлен.
Было видно, что делиться деталями ему тяжело, и я не стал наседать. Одно это признание камнем повисло на его шее, ссутулив плечи и затуманив взгляд.
– Если бог вообще существует… Теперь я понимаю, почему он никогда не подает голоса.
Дед рассказал, что отработал в тюрьме добрых двадцать лет, когда эти эксперименты только начались. К тому времени он уже был старшим смены и, по сути, вторым человеком после тогдашнего начальника. В один из дней начальник вызвал деда к себе – как тот думал, на обычную летучку.
Войдя в кабинет, дед обнаружил шефа в компании двоих незнакомцев. Мужчины были одеты в дорогие замшевые синие костюмы и начищенные черные туфли. Идеально зачесанные волосы, ухоженные бороды и пронзительно-голубые глаза. Начальник представил их как мистера Смита и мистера Джонсона, но не стал уточнять, кто они и какую организацию представляют .
– Точно тебе говорю, какая-то правительственная лавочка… Но официального подтверждения я так и не получил, – объяснил дед.
Судя по всему, эти двое уже обо всем договорились с шефом, и деда решили тоже посвятить. Они объяснили, что проводят эксперимент по изучению пределов человеческой психики. От деда требовалось делать ровно то же самое, чем он занимался последние двадцать лет: охранять камеры и следить, чтобы у зэков не возникало осложнений. За это полагался солидный денежный бонус, который почти удваивал годовой оклад деда. Но, само собой, он прекрасно понимал: здесь крылся какой-то подвох.
– Чего только не сделаешь ради денег… – дед просто угрюмо покачал головой, вспоминая те дни.
Неофициально эти эксперименты окрестили «Проектом „Изоляция“». Задумка была проста до примитивизма: взять пятерых заключенных и поместить их в одиночные камеры на неопределенный срок. Команда Смита и Джонсона должна была круглосуточно наблюдать за ними и проводить исследования на свое усмотрение. Эти двое соловьем заливались, доказывая, что это важнейшая научная работа по определению пагубного влияния изоляции на человеческую психику ради понимания работы мозга, но дед сразу раскусил их истинные цели.
– Это было жестоко… бесчеловечно… а под конец превратилось в настоящее преступление против человечества. Они понимали это с самого начала, но также знали, что за тех, кого они выбрали, никто и слова не замолвит.
Для эксперимента отобрали пятерых арестантов. Начальник тюрьмы утверждал, будто они вызвались добровольно в обмен на сокращение срока, но дед прекрасно знал, что это ложь. Проще говоря, эта пятерка состояла из самых отъявленных, конченых ублюдков, которые на тот момент мотали срок в колонии.
Заключенный №1 – белый мужчина средних лет, осужденный по нескольким статьям за изнасилование несовершеннолетних с отягчающими обстоятельствами. Его приговорили к 57 годам заключения, из которых на тот момент он отсидел всего четыре.
Заключенный №2 – пожилой белый мужчина, осужденный за изнасилование, убийство и расчленение шести разных проституток на протяжении девяти лет. Он получил три пожизненных срока и был главным «долгожителем» всей тюрьмы.
Заключенный №3 – чернокожий мужчина, который в ходе разбойного нападения на жилой дом зарезал пожилую пару и их семилетнего внука. Его приговорили к смертной казни, и он уже почти пять лет дожидался исполнения приговора в камере смертников.
Заключенный №4 – латиноамериканец среднего возраста, в прошлом – штатный киллер известного наркосиндиката. За время своей «карьеры» он был осужден за ликвидацию восьми человек и уничтожение их останков, хотя многие считали, что реальный список его жертв куда внушительнее.
Заключенный №5 – единственный зэк, который изначально не сидел в тюрьме моего деда. Его этапировали из другого учреждения, но деду так и не удалось раздобыть его личное дело, чтобы узнать, откуда его привезли и за какие именно грехи. Дед описывал его как молодого, дико худого белого парня с длинными черными волосами и «абсолютно дьявольскими глазами». Дед признался, что пересекся с ним взглядом лишь однажды, и этот единственный раз пробрал его до самых печенок.
Камеры, в которых предстояло разместить подопытных, находились в изолированном крыле тюрьмы, глубоко под землей. Каждую одиночку пришлось серьезно модернизировать, чем и занималась команда Смита и Джонсона. У них ушел почти целый год, но когда работы завершились, эти боксы не походили ни на что, виденное дедом ранее. Абсолютная звукоизоляция изнутри и полнейшее отсутствие света. Под потолком каждой камеры установили аппаратуру с инфракрасными объективами и датчиками ночного видения для круглосуточного контроля.
Наконец ремонт закончился, и камеры были готовы исполнить свое зловещее предназначение. Один за другим дед и его конвойные препроводили мужчин по камерам. Большинство шли молча, не проронив ни слова. Дед предполагал, что зэкам пообещали скостить сроки, что и обеспечило их покорность, но подтверждений этому не было.
Заключенный №3 всю дорогу до блока без умолку трещал, засыпая конвой вопросами обо всем на свете. Дед и его люди хранили гробовое молчание. Заключенный №5, напротив, шел тихо, длинные черные патлы полностью закрывали его лицо. Несколько раз деду казалось, что он слышал, как этот парень тихонько похихикивал себе под нос. По его словам, это было похоже на детский смешок, и от этого деду, понятное дело, легче не становилось. Парень зашел в свою камеру без протестов, и как только за ним захлопнулась железная дверь, испытания официально начались.
В блоке полностью вырубили свет и запечатали внешние звуконепроницаемые двери. Камеры располагались на приличном расстоянии друг от друга, чтобы исключить любую возможность общения. С этого момента дежурной смене оставалось только сидеть перед мониторами и наблюдать.
Дед просто вернулся к своим прямым обязанностям. Он периодически заглядывал к команде Смита и Джонсона, но сам в подземный блок не спускался. Подопытные были полностью лишены контактов с внешним миром и малейших крупиц света. Еду и воду им подавали через узкие окошки в стенах; кормили их, к слову, на убой – сытными, добротными блюдами, в отличие от остальной массы заключенных. Дед то и дело повторял, как сильно его коробило от всей этой затеи с самого первого дня.
– Почему же ты ничего не предпринял? – слово не воробей, фраза сама сорвалась у меня с губ. Я тут же прикусил язык, испугавшись, что обидел его.
Дед лишь тяжело вздохнул, его плечи ссутулились, а губы сжались в ниточку.
– Трудно заступаться за тех, кого ты искренне презираешь, даже если прекрасно видишь, что с ними поступают несправедливо. – В его словах крылась горькая, глубокая правда, и я замолчал, пока он добавлял: – Это паршивое оправдание, но… – Он просто махнул рукой, качая головой.
Уже через несколько дней изоляции заключенным пришлось очень несладко. Заключенный №2 периодически заходился в плаче, а у №3 проявились признаки тяжелейшей паранойи. Остальные трое преимущественно молчали. Но сильнее всего пугал №5: он целыми днями сидел абсолютно неподвижно, прерываясь только на сон. №4 пытался занять себя физкультурой – без конца отжимался и качал пресс, а №1 в основном валялся в самых причудливых позах, то проваливаясь в забытье, то приходя в себя.
На исходе пятых суток Заключенный №2 с размаху впечатался головой в стену камеры, из носа и рта у него хлынула кровь. От удара он рухнул на пол и несколько секунд бился в конвульсиях, пока под ним растекалась лужа. Наконец он затих. Мой дед ожидал, что медики тут же вмешаются, но те и пальцем не пошевелили. Они просто продолжали безучастно наблюдать за мониторами, оставив Заключенного №2 на произвол судьбы.
Позже в тот же день Заключенный №3 внезапно истошно закричал. Он принялся вслепую метаться по камере, с разбегу врезаясь в стены и выдавая бессвязный, безумный лепет.
– Здесь кто-то есть, мужики! Выпустите меня! – орал он, пока из глаз градом катились слезы. Он буйствовал еще несколько минут, пока окончательно не выбился из сил. После чего рухнул на пол, тяжело и часто дыша, и уставился прямо в потолок камеры. Видеть ее он не мог, но дед матерью клялся: зэк смотрел прямо в объектив камеры наблюдения.
А Заключенный №1 начал разговаривать сам с собой, причем разыгрывал диалог по ролям за обе стороны. Поначалу его беседы с самим собой казались глупыми, местами даже комичными, но очень быстро приняли зловещий оборот. Он начал разыгрывать сцены между маленьким мальчиком и его отцом, и от содержания этих разговоров деда буквально выворачивало наизнанку. Он отказался пересказывать или даже намекать, о чем там шла речь, но, учитывая статью, по которой сидел Заключенный №1, я и сам прекрасно могу заполнить эти пробелы.
Затем Заключенный №1 разрыдался, тихо всхлипывая и сжавшись в позе эмбриона. Дед признался, что именно в этот момент он впервые почувствовал хоть какое-то подобие жалости к этим ублюдкам и всерьез задумался, во что вообще ввязался.
– Эти люди творили чудовищные вещи, тут уж ничего не изменишь. Но даже так со временем понимаешь, что за каждым стоит своя история. Рождаются ли они монстрами или их кто-то делает такими? Я не берусь судить, как устроен этот мир, но что я точно понимаю – чисто по-человечески, – так это то, какими мучительными бывают страдания.
Дальше ситуация только ухудшалась. Вспышки истошных криков и рыданий стали обычным делом среди всех подопытных, за исключением Заключенного №5. Наедине с гробовой тишиной и абсолютной тьмой у них не осталось иного компаньона, кроме собственного разума, и это соседство явно не приносило облегчения.
Заключенный №4 подолгу имитировал руками стрельбу из воображаемого оружия, разыгрывая сцены перестрелок и бандитских разборок прямо посреди камеры. Он начинал часто и тяжело дышать, метался и пригибался так, словно отчаянно пытался увернуться от пуль. Заключенный №3 бесцельно бродил из угла в угол, периодически дергаясь без видимой причины, а иногда падал на пол, будто от сильного удара.
Состояние Заключенного №2 продолжало стремительно ухудшаться. По всей видимости, травма головы привела к серьезному повреждению мозга: у него регулярно случались судорожные припадки, во время которых он орал во всю глотку. От еды старик отказывался наотрез, и порции начали горой копиться у двери. Кое-кто из надзирателей порывался вывести его в медблок, но Смит и Джонсон запретили. Нам раз за разом твердили: что бы ни происходило в камерах, персонал не имеет права вмешиваться.
На девятый день Заключенный №2 умер. К моменту, когда его кончину наконец зафиксировали, он неподвижно пролежал лицом вниз почти целые сутки. Когда пленку отмотали назад, чтобы установить точное время смерти, операторы заметили странную вещь.
В ту самую секунду, когда грудная клетка Заключенного №2 перестала подниматься, Заключенный №1 внезапно оживился. Он вскинул голову, расплылся в улыбке и помахал рукой куда-то в пустоту – точно прощался со старым приятелем. Само собой, связаться с №2 или узнать о его смерти он никак не мог. Случай был диким, но его списали на обычное совпадение.
После этого Заключенный №1 сдал окончательно, часами просиживая в камере в состоянии полного ступора. У №3 и №4 тоже вовсю прогрессировали тяжелейшие галлюцинации и паранойя. №4 то заходился в яростном крике, словно угрожал какому-то конкуренту по банде, то впадал в истерику и слезно умолял выпустить его наружу. В один из дней он со всей дури врезал кулаком в стену, превратив собственную кисть в месиво из раздробленных костей и разорванной плоти.
В отличие от остальных, Заключенный №5 почти не издавал ни звука. Он мог часами сидеть неподвижно, пряча лицо и будто погружаясь в медитацию. Но время от времени поднимал голову и смотрел прямо в объектив – вопреки тому, что видеть камеру физически не мог. Дед признался, что у него до сих пор бегут мурашки по коже, когда он вспоминает эту ухмылку. От этого парня веяло чистым, бескомпромиссным злом.
– Позволь задать тебе вопрос, – вдруг оборвал свой рассказ дед.
Сквозь догорающее пламя костра я увидел, как он сверлит взглядом свои ботинки, лениво покачивая виски в стакане. Затем его глаза переместились на меня, и в этом взгляде читалось явное сомнение.
– Считается ли злом совершать зло по отношению к злым людям?
Я задумался на мгновение, чувствуя, как липкий холод ползет по спине – я слишком хорошо понимал, к чему ведет этот разговор. Хотелось бы мне сказать, что я выдал какой-то глубокий, философский ответ, но нет – у меня его не было тогда и нет до сих пор. В итоге я просто пожал плечами и сделал глоток пива. Лицо деда изменилось, словно он сам зашел в точно такой же тупик.
– Я боюсь того дня, когда мир найдет окончательный ответ на этот вопрос.
В конце концов команда исследователей разрешила передать Заключенному №4 медикаменты. Но стоило охраннику приоткрыть раздаточное окошко внизу двери, как №4 коршуном бросился к нему.
– Выпусти меня, мужик, пожалуйста! Ты должен меня выпустить, я сделаю все что угодно!
Он попытался схватить конвойного через щель, но тот успел отпрянуть. Охранник несколько раз с силой ударил дубинкой по его пальцам, пока зэк с воплем не отпрянул обратно вглубь камеры. Внутрь полетели поднос с едой и аптечка, и заслонка с грохотом захлопнулась.
Заключенный №4 забился в истерике. Почти полчаса он то пытался договориться, то сыпал яростными проклятиями. Под конец силы, видимо, оставили его, и он пластом рухнул на пол, но перед этим успел пробормотать последнюю, леденящую кровь фразу:
– Пожалуйста, не дайте ему добраться до меня.
В ту ночь дед засиделся на работе допоздна, и прямо перед тем, как он собирался сдать смену, это и случилось. Один из дежурных панически вызвал его на пост наблюдения. На экране монитора дед увидел, как Заключенный №4 отчаянно бьется в конвульсиях и истошно орет. Выглядело это так, словно на него кто-то напал и рвал на части, но, само собой, в запертой камере никого больше не было.
К этому моменту двое дежурных на посту уже насмотрелись на столько жутких вещей, что были готовы лично спуститься и помочь бедолаге, но дед жестко пресек эту попытку. Его грудь тяжело вздымалась, когда он признавался мне в этом, но в итоге все, что они сделали – это просто продолжили смотреть.
Заключенный №4 продолжал яростно бороться с невидимым врагом еще несколько долгих минут, пока наконец не рухнул навзничь. Он судорожно схватился руками за собственную шею – полное ощущение, будто кто-то уселся ему на грудь и целенаправленно душил. Зэк захрипел, закашлялся, его глаза буквально вылазили из орбит от нехватки воздуха. Меньше чем через минуту он издал слабый, предсмертный хрип, силы покинули тело, и он замер навсегда.
И снова в ту самую секунду, когда Заключенный №4 перестал дышать, Заключенный №1 оживился. Как и в прошлый раз, он улыбнулся и помахал рукой, глядя строго в направлении камеры №4, хотя знать не знал, где именно сидел его сосед и жив ли он вообще.
А Заключенный №5 вдруг резко распрямился из своей позы эмбриона. Его шея неестественно выгнулась назад, голова задралась к потолку, но лицо оставалось абсолютно лишенным каких-либо эмоций.
– Пожалуйста, не дайте ему добраться до меня, – шепотом повторил он последнюю фразу Заключенного №4.
Он, как и №1, никак не мог услышать или узнать слова покойного, но каким-то образом воспроизвел их один в один. И стоило фразе сорваться с его губ, как они расплылись в широкой, какой-то нечеловеческой ухмылке. Дед описал это как «оскал, который бывает только у самых законченных, неизлечимых безумцев».
А затем Заключенный №5 зашелся таким громовым, утробным хохотом, что все присутствующие в операторской невольно отпрянули от экранов. Дед говорил, что парень натурально смеялся во всю глотку, а его глаза едва не лопались от напряжения. Спустя добрую минуту этот безумный рев наконец стих, перейдя в тихое, зловещее хихиканье.
– Пожалуйста, не дайте ему добраться до меня. – Он повернул голову и снова уставился в упор прямо в объектив скрытой камеры.
Дед признался, что в ту секунду ему показалось, будто он смотрит в глаза самому дьяволу.
С него на эту ночь хватило. Но на выходе из блока деда перехватил Смит. Сперва он завел какой-то пустой, будничный разговор, а затем выдал серию очень странных вопросов.
– Ты замечал здесь в последнее время что-нибудь необычное?
– Как тебе вообще спится в эти дни?
– К вам в учреждение часто наведываются с внезапными проверками?
Дед не стал особо распространяться в ответ – просто отмахнулся от большинства вопросов. Смит пытался облечь свои расспросы в непринужденную форму, но деда было не обмануть. Невозможно было скрыть липкий страх, который сквозил в каждом его слове. И дед чувствовал то же самое.
На следующее утро, когда дед только собирался на смену, раздался звонок. На том конце провода паниковал коллега: кричал, что дед нужен в блоке немедленно, но так и не прояснил, что стряслось. Дед прибыл в тюрьму вскоре после этого, и его сразу провели в операторскую. Там он заметил, что камера Заключенного №5 пуста.
Дед спросил, куда делся пятый, и хмурые охранники просто указали на мониторы. Они запустили запись минувшей ночи, сделанную незадолго до трех часов. Дед завороженно смотрел в экран: вот Заключенный №5 сидит неподвижно, а в следующую секунду просто растворяется в воздухе. Никаких склеек на пленке, никаких помех или движений. В одно мгновение он там, в следующее – пустота.
Дед уставился на остальных охранников, но ни у кого не было объяснения случившемуся. Один предложил спуститься в камеру и проверить все лично, но желающих не нашлось. Вместо этого они стояли и перебирали теории, пока не приехали Джонсон со Смитом в сопровождении начальника тюрьмы.
Дед ввел их в курс дела и продемонстрировал ночную запись из камеры №5. По словам деда, это был первый и единственный раз, когда он увидел на их лицах хоть какие-то эмоции. Их реакция четко выдавала ужас.
– Объявить в тюрьме план «Перехват». Немедленно. Никто не входит и не выходит, – скомандовал Джонсон, и растерянный начальник врубил сирену. Всех заключенных до единого заперли по камерам. Дед и остальные надзиратели следующие двенадцать часов прочесывали каждый квадратный сантиметр тюрьмы. Вопреки всем усилиям, от Заключенного №5 не осталось ни единого следа. В итоге поиски вышли за пределы тюремных стен, но и эта попытка оказалась тщетной.
В конце концов Смит и Джонсон сами рискнули спуститься в подземный блок изоляции. К этому моменту в живых там оставались только Заключенные №1 и №3. Ни один из них не отреагировал на появление людей. Первый продолжал мерно раскачиваться из стороны в сторону и бормотать, а третий, похоже, спал.
Смит и Джонсон пробыли там почти час, после чего вернулись – раздавленные и ошарашенные. Они почти ничего не сказали остальным. К тому времени весь персонал уже валился с ног от событий этого безумного дня. Деда и его смену распустили, на пост заступил ночной конвой. Дед признался, что в ту ночь его мучили худшие кошмары в жизни, и он едва сомкнул глаза, несмотря на дикую усталость.
Когда на следующий день он вернулся на работу, остальные ребята из его смены выглядели не лучше. Всех вызвали в кабинет начальника тюрьмы для получения инструкций. Шеф объявил, что эксперимент официально прекращен. Единственных выживших – Заключенных №1 и №3 – было приказано вернуть в общий отсек. Дед пытался протестовать против этого решения, но его слушать не стали.
Как оказалось, дед не зря опасался: ни один из подопытных долго на общей зоне не протянул. Заключенный №3 начал вести себя как загнанный в угол зверь, у него прогрессировали паранойя и вспышки агрессии. Он постоянно ввязывался в драки с другими зэками, пока в одной из потасовок его не приложили головой о железную дужку кровати. Вскоре он скончался от обширного внутричерепного кровоизлияния.
Заключенный №1 вел себя куда тише, но травма оказалась не меньше. Он просто ушел в себя, наотрез отказался от еды и ни с кем не разговаривал. Через неделю этой добровольной голодовки смена деда уже готовилась принудительно отправить его в санчасть. Но следующим утром его нашли мертвым в камере. Тело забрали на анатомирование, но патологоанатом так и не смог установить точную причину смерти.
Судя по всему, последствия этой истории вынудили прежнего начальника тюрьмы уйти в отставку. Вскоре после этого новым начальником назначили моего дедушку, но многие другие охранники предпочли уволиться. Какое-то время руководство колонии тряслось из-за возможного прокурорского расследования, но шло время, и ничего не происходило. О Смите и Джонсоне больше никто никогда не слышал. Со временем люди обо всем забыли. Но дед не забыл.
Он допил остатки пива и сцепил пальцы перед собой, завершая рассказ. Костер к тому времени превратился в тлеющие угли, и былой суровый вид деда сменился глубокой тоской.
– Все мы делаем вещи, которыми не гордимся, понимаешь? Принимаем решения, которые в тот момент кажутся лучшим вариантом, но иногда ошибаемся. Я пошел на это ради денег, глупо отрицать. Но зачем это нужно было им? Смиту и Джонсону… как бы там их ни звали на самом деле. Зачем они это сделали? – Его серые глаза переместились на меня, словно он ждал ответа. Скорее всего, он просто всю жизнь искал хоть какое-то объяснение, но мне нечего было ему дать.
– А его вообще нашли? Того заключенного, который испарился?
Дед медленно покачал головой, и его взгляд словно потух:
– Насколько я знаю, его больше никто никогда не видел.
И в этот момент во мне проснулся скепсис. Он рассказал все так складно, что я едва не поверил в эту чертовщину.
– Да ты просто разводишь меня, – поймал я его на слове. Но его лицо даже не дрогнуло. Он медленно повернулся ко мне со своим фирменным, тяжелым взглядом. Ему не нужно было оправдываться: выражение лица говорило яснее слов – эта история была чистой правдой, и она грызла его всю жизнь.
– Но как такое возможно? Как человек может просто раствориться в воздухе?
Дед пожал плечами и потер затылок. Задумался на секунду, ухмыльнулся, но смотреть мне в глаза отказался:
– Если разгадаешь эту загадку, обязательно дай мне знать. – Он тихонько хмыкнул про себя и скрестил руки на груди. – Лет пять назад проходила одна сводка… Молодая девчонка сидела дома одна, когда кто-то попытался выломать ее дверь. Бедняжка перепугалась до полусмерти… И описание мужчины, которое она дала копам, один в один совпало с приметами Заключенного №5.
Он поймал мой ошарашенный взгляд – я буквально ловил каждое его слово.
– Копы, понятное дело, покрутились вокруг, но ничего не нашли. Все утихло… А примерно через месяц эта девчонка бесследно исчезла. Ни зацепок, ни улик, дело так и висит глухарем. – Он снова замолчал, а затем пренебрежительно фыркнул и поправил куртку. – Конечно, это все сказки, да? Так не бывает. Я бы сам так сказал, если бы мне кто пришел и начал такое рассказывать. Но я-то там был. Я это своими глазами видел.
Он снова умолк, и мы оба погрузились в размышления. Я решил не лезть с расспросами и подождать, пока он сам продолжит.
– Может, оно и к лучшему, что мы ничего не знаем. Но была в том деле одна деталь, от которой мне по-настоящему не по себе. На стене ее дома осталась надпись, выведенная кровью.
Дед замолчал и посмотрел на меня, словно давая мне возможность закончить мысль. До меня мгновенно дошло, и по спине пробежал леденящий ужас.
– Пожалуйста, не дайте ему добраться до меня, – выдохнул я.
Дед мрачно кивнул. Мы оба замолчали, вслушиваясь в ночную тишину и переваривая этот кошмар.
– Есть одна фраза, которую я уже слышал раньше… возможно, и ты тоже: «Раненые люди ранят людей». Те, кто пережил тяжелую травму, неизбежно травмируют окружающих. Может, это и есть то, что мы привыкли называть «демонами»? Пережитый ужас, который со временем обретает собственную жизнь… или собственную форму существования.
Он умолк, а я снова задумался над его словами. Мысль была пугающей, но я понятия не имел, как устроены подобные вещи, так что, возможно, дед был прав.
– Это лучшее объяснение, которое я могу придумать… но что я вообще знаю? Я сам настолько изгадил собственную жизнь, что, может, просто пытаюсь перестать себя ненавидеть.
Его глаза заблестели, а губы слегка задрожали. Казалось, он отчаянно хотел излить душу и хоть раз в жизни побыть искренним, но, как и всегда, сдержался.
– Хорошо поговорили, малец. Не засиживайся допоздна.
Это все, чем он поделился, – его последние напутственные слова перед уходом. Тот разговор стал нашей финальной беседой, но его признания с тех пор навсегда остались со мной.
Я не знал, как относиться к его рассказу, но сам дед явно придавал ему огромное значение. Меня ужасало осознание того, в чем именно ему пришлось участвовать, хотя удивляться, наверное, не стоило. В прошлом наверняка хватало самых мерзких экспериментов и испытаний, но этот пост я писал не ради разоблачений.
Дед был сложным человеком и прожил непростую жизнь. Я никогда не знал его близко, но рад, что успел узнать хотя бы немного. После этого его вечная многолетняя угрюмость уже не казалась такой пугающей и проливала свет на то, почему он стал именно таким. Я лишь надеялся, что перед самым концом он смог обрести хоть какой-то покой, но после услышанного у меня нет уверенности, что все сложилось именно так.
Дедушка скончался через несколько недель после смерти бабушки, так что в итоге он оказался прав, когда шептал ей те слова у гроба. Позже тетя рассказала мне, что его нашли в любимом кресле. Рядом стояла чашка кофе, а на коленях лежал единственный клочок бумаги с короткой, написанной от руки фразой, которая потрясла меня до глубины души:
«Пожалуйста, не дайте ему добраться до меня».
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
